Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Никакого причала здесь нет

Например, мой друг - Писатель-Андрей, одно время работал шеф-редактором газеты. Однажды, под вечер, к нему пришел главный редактор, сказал, - Андрей, в нашем городе свершилась реконструкция вокзала, теперь он целиком и полностью соответствует самым строжайшим европейским нормам.  Вокзал - это лицо города. Необходимо это дело как следует осветить.
- Предлагаю написать статью в духе антропоморфизма, - моментально включился в работу Писатель-Андрей. Например: вот вам  - лицо города, а все остальное - такая жопа...
- Ты пошути, пошути, - говорит главный редактор.  Главное, не забудь упомянуть, что все получилось по-европейски.
Через два дня статья увидела свет.  И там,  где-то в последнем абзаце, лирически сбывалось пожелание главного редактора: "и даже вздыбившийся кое-где, местами потрескавшийся свежеуложенный асфальт выглядит как-то особенно по-европейски".

***

Или вот, допустим, снова - Писатель-Андрей. Он говорит, - значит, как всякие стыдные истории про меня рассказывать, так нате - любуйтесь все, а как про себя, так фигушки.
В рамках восстановления исторической справедливости, каюсь и рассказываю. . Однажды я подарил одной воображаемой девочке свою воображаемую собаку. Но весь стыд даже не в этом, а в том, что она ее взяла.
Кстати, к вопросу о воображаемости всякого стыда.
Например, тот же Писатель-Андрей любит читать про себя в моем исполнении, и мало того - охотно делится этими историями со своими знакомыми. Я, говорит, потому что у тебя такой какой-то получаюсь. Не стыдно показать.
Как по мне – в этом нет ничего удивительного.
Никто из дорогих мне людей не умеет любить себя: этим всегда приходится заниматься кому-то еще.


***

Кстати, Писатель-Андрей постоянно запрещает мне писать, в связи с моей идеологической незрелостью. Иди, говорит, зрей молча, и без идеологии не возвращайся.
- Писатель, — говорю я. - Я с детства не люблю военных песен. Вот, например, однажды попросили меня написать о Путине. Сулили гонения, репрессии и вечную память с теплым местом в единой россии, ну, то есть, сплошные угрозы. Я написал - и что? Мне даже по морде не дали.
— Ты, — говорит он,- опять все напутал. Совмещать личную корысть с идеологией нельзя ни за что, никак и никогда, кроме тех случаев, когда подфартит такой удобный случай. Тогда - можно. Речь идет о том, что у всех писателей была идеология, ну, как бы, типа основная мысль.
Например у Чехова: все мещане -пидарасы. У Лондона - солнце, воздух и вода - наши лучшие друзья, йохо-хо и бутылка рома. Даже у Венички была идеология о недопустимости существования советской власти, потому что советская власть духовно унижала и душила самосознание граждан отсутствием круглосуточной вино-водочной торговли. А у тебя что?
А  и правда, что у меня?

***
С Писателем-Андреем стало совершенно невозможно разговаривать. О чем бы ни шла речь, об ирригации земель Мертвого Моря, о проблемах сельского хозяйства в Австралии, даже если речь идет просто о бабах, он стоит и улыбается ехидно. А потом, многозначительно подняв брови, говорит, - да глупости это все. Вот когда я жил в москве... Ну, вы же знаете, что я долгое время жил в москве?
И гаснет свет. И меркнут звуки. И все живое, то, которое не успело убежать, уползти или зарыться в грунт на глубину акустической недосягаемости, незамедлительно впадает в инсулиновую кому. Потому что эту историю Писатель - Андрей рассказывает каждый божий день.
Дело обстояло примерно так. Сорокоградусил июль. В парке горького, обложившись томиками набокова и хипстерами, пил чай Писатель-Андрей.
Тут, откуда ни возьмись, появилась официантка и, ни слова не говоря, укрыла его теплым верблюжьим пледом.
Ну и что здесь такого? - удивится досужий читатель. - И в чем прикол? А прикол, досужий читатель, в том, что Писатель - Андрей, как и я, сын земли Серпуховской, где официантки подходят только для того, чтоб вышибить глаз метко брошенными столовыми приборами или отнять пустую пепельницу, заменив ее на другую, полную окурков. Ну или за чаевыми: подкрадется тихонько, даст подносом по башке, оттащит в сторонку и долго, с истовым наслаждением, всеми двадцатью четырьмя сантиметрами титановых шпилек будет радостно прыгать на голове. Потом, конечно же, укроет какой-нибудь дерюжкой или даже запихнет безвольное тело в непрозрачные целлофановые мешки, но это уже, согласитесь, совсем не то, что верблюжий плед.


***


Смерклось. Мы с Писателем возвращались по домам. И тут, - ах, увы, - говорит он. -Тото, у меня такое ощущение, что мы больше не в Канзасе. - Это на что ты намекаешь? - спрашиваю я.
- И снова, и опять я в серпухове, - сетует он. - А москва - цитадель культуры равенства братства, сиротеет без меня. Как с этим жить?
— Вот, например, - говорит он. - Москва, центр. Открытое кафе. Мы ужинаем под уютный гул транспортного коллапса. И вдруг забегает помятого вида мужчина. - Позвольте, - кричит, хвать со стола ножи и убежал. Так вот я к чему: разве в Серпухове, прежде чем украсть ножи и кого-то ими зарезать, спросят - позвольте? Да ни в жизнь. Никогда.


***

Когда под утро, устав щуриться, засыпают близорукие фонари, с речки приходят туманы. На этот раз повезло меньше: благоухая и позвякивая предчувствиями осени, пришел мой друг – Писатель- Андрей.
- Как легко можно заметить, - сказал он, - я совершенно не умею трезвым встречать сезон дождей. Да что я, ты и сам такой же. Ты вот прошлую осень помнишь? А позапрошлую? А три года назад?
Задумался. Сказать, чтоб совсем ничего не помнил – нельзя. Какие-то обрывки напрасно искренних разговоров. Пьяные рожи знакомых лиц. Прокуренные многолюдные помещения.  Изредка, спросонья, чьи-то белые волосы рядом: ладно бы окровавленный скальп, но нет. Вроде- дышит. Наверное – спит.
- Чорт, - думаешь. – Неужели опять она? Нет, не она, другая, - и чего больше в этом – радости или разочарования?
Такое разве забудешь.
В общем, - нет, - отвечаю Писателю. – Не помню.
- Вот и я ничего не помню, - обрадовался он, - правда, здорово было? Да?


***

Вообще, Писатель-Андрей жуткий молодец и натерпелся от меня всякого. Одно время, когда-то очень давно, я донимал его Своим Творчеством.
- Слушай, - небрежно сообщал ему. – Я тут напечатал кое-что, от нечего делать. Изящная получилась вещичка. Почитай на досуге. Выскажи мнение. И бац ему на почту немыслимые тыщи страниц. Он тогда работал редактором в каком-то издательстве, боролся с назойливостью перспектив молодых авторов, и тут еще я…
Но что-то из присылаемого мной явно читал. Отделывался щадящими короткими рецензиями: «есть в этом что-то…» или « ну, да…что-то в этом есть…»
Однажды он все-таки набрался мужества: улетел в Египет, позвонил с гостиничного телефона и измененным до неузнаваемости голосом сказал: «Макс, ты мне друг. И я не знаю, как необидно сказать, что это все полная ерунда ».
Конечно же, я смертельно обиделся. Дружба врозь. Потом подумал : человек, сказавший правду, пусть даже из Египта, достоин уважения. А учитывая явное мое превосходство в мышечной массе, так вдвойне.
Впрочем, вернулся он с повинной головой.
- Извини, - сказал. – Устал. Акклиматизация, нервы. Экология. Долги. Есть у тебя одна вещица, так вот, если ее полностью переписать – то будет хорошо.

Ладонями мозга гранату сжимая

Кстати, о тлене, бреде, пепле и кажущейся напрасности всего.
Днями выпивал с хорошим человеком хрень. Не в смысле какую-то там паленку, а так и было изначально задумано: спиртовая настойка на хрене.
Хорошему человеку, очевидно, было не очень сильно хорошо. Был он неулыбчив, подавлен и тих. Но, - думаю, - лезть с расспросами - как-то...
Приободрил его в общих чертах и туманных намеках: мол, ничего. Подумаешь, тенью жизнь промчалась. Бывает. Чего уж там. Наливай.
- Да что там ты, - говорю ему я. - Я б и сам, я б и сам, да боюсь не сумею: не найти мне никак эти полутона. Вот, например, я же самый настоящий Поэт. А толку - что? Все напрасно.
- Станешь читать стихи? - осведомился он, судорожно вцепившись в графин с хренью.
- Стану. - говорю. - Вот, слушай:
..........
Ладонями - мозга гранату сжимаю
Отпущу - рванет детонатор
Осколками радиус поражая.
- Мозга гранату, - говорит он, отцепляясь от графина. - Я ведь все правильно понял? А вот только потом уже детонатор, осколками и радиус, если я не ошибаюсь?
И тут я понял, что все было не зря. Да все бы поняли, если бы слышали, как он хохотал

ЖЭПЭ

помимо прочего всего вообще, я ненавижу т.н сетевой письменный жанр женской прозы.
ну, это такая вот байда, когда тридцать минут продираешься через нагромождение прилагательных за смыслом текста, потом, недоуменно пялясь в ничто-ничего, еще дольше, и еще внимательнее, лезешь обратно.
а смысла, даже хотя бы намека на призрачные отблески его тончайших игр, как ни было -так и нет.
ни единой самой затрапезной мыслишки.
одна бесконечная атмосфэра.
и тысячи - ах, как гениально. как вкусно. пишите раман.

и я все думал - а зачем же это? а почему же это? а что же это, бабоньки, такое творится? пока сегодня вечером не зашел в кабак с целью утоления той самой, знакомой лишь немногим, чорной, что твоя безлунная ночь, жажды, прозрачной, как чистый горный ручей, текущий в величественной тишине покойных и могучих гор, где так ласково и осторожно, невзирая на всю свою беззащитную близость к яростной пустоши бескрайнего неба, короче -  въебал, сижу, слушаю - смотрю.
а там разговаривают двое и один такой: бля, она залетела. говорит, - буду рожать. нет, ну ты вот скажи, о чем и чем она думала?
а другой так отстранено говорит, - о, брат. если бы они вообще думали, то кто бы вообще стал рожать?

и тут я все понял, все принял и всех простил.
думать не надо, думать нельзя.
пишите сколько угодно, и как угодно.
и читайте.
и лайкайте гениальное.
но если, блять, через девять месяцев не родите.
в общем - я предупреждал.

Закольцовка

От товарища ушла жена.


- Макс, - говорит он. – А это, не знаю даже, как спросить. Идиотский вопрос, самому смешно. Ты у нас вечно холостой, расскажи – как сейчас ходят по бабам? Не, ну что ты выпучил глаза, мне откуда знать. Сам видел, я что, сто лет – работа- дом, работа-дом. А тоска такая, надо что-нибудь. Не знаю, романтика, кураж, все дела.


- Спрашивать не у тех, не то и не тогда – это особый талант, - отвечаю я. – И у тебя его есть. Но, ты не переживай, значит – так. Сегодня я получу какую-нибудь зарплату, а в субботу вечером мы с тобой отправимся в кабак *** где совершенно случайно познакомимся с двумя молодыми и очаровательными девушками: блондинкой и брюнеткой. Одну зовут – Маша, вторую – тоже можно не запоминать. Киваешь мне головой на ту, которая придется тебе по душе – я на пару минут уединяюсь с той, которая не пришлась, и мы внезапно вспоминаем, что ей пора срочно поливать кота, а мне – жизненно необходимо сегодня вечером довязать свитер и дописать роман.


Итого: мы молниеносно, но с достоинством, удаляемся, а ты куражься и романтизируй, извини за двусмысленность, сколько влезет. Но только, чур, до утра и не центом дольше.


- Правильно ли я понимаю, -  багровеет от злости он, - что ты сейчас хочешь сказать мне: дружище, пойдем, я подарю тебе женщину на ночь, потому что бесплатно такому мудаку уже никто не даст и ничего другого уже не может быть?


- Чтоб да, так нет, - говорю я. – Не пойми меня правильно, просто, будучи искушенным писателем, я терпеть ненавижу закольцовки сюжета и рекурсии. А все другое всегда заканчивается тем, что один тоскливый мудак сидит и задает идиотские вопросы какому-нибудь другому печальному мудаку.


Главное в человеке

Когда-то, очень давно, жил замечательный писатель Джек Лондон. 

Вроде и жил  недолго, а заебать успел всех.
Вот, например, ползет человек по Аляске –  зима, снег кругом, куропатки его клюют, мыши кусают. Ползет уже три дня и ползти  еще пять, а то и больше, притом, совершенно непонятно зачем: все у него  отморожено, перебито, переломано. Ну, приполз – и хули? Вот уж счастье.
-  Дай, - думает человек, - остановлюсь, посплю и тихонько замерзну. Хорошая,  легкая смерть.
Ага, сейчас. Не успеет человек провалиться в последнюю блаженную дрему, как тут  же рядом появляется Джек Лондон и начинает бубнить: не спи, не спи, ползи, не  спи, не смей...
Человек, совершенно одурев от всех этих разговоров, уже не  знает куда деться, ну и опять начинает ползти, лишь бы не слушать.
А Лондон  сидит, гадко хихикает, потирает потные ладошки: сюжет готов, можно писать новый  рассказ.

Однажды  Лондон, напившись дрянного самогона, захандрил: выкинул главного героя  автобиографического романа в окно яхты, перебил пару племен ни в чем неповинных  индейцев, заразил человечество алой чумой и, захмелев совсем, уснул прямо на  подоконнике.
Проснулся – мать честная! Башка трещит, все умерли, похмелиться  нечем – как жить, что делать?
А что делать, если ты кроме как писать ничего  больше не умеешь.

«Главное в человеке – воля к жизни» - трясущимися  руками вывел Джек Лондон. Встал, набрал полный шприц морфия, засадил по вене и  прости-прощай, со всех причалов улетают поезда. Счастливо оставаться.
А мы  теперь живи и мучайся тем, что главное в человеке это, все-таки, воля к жизни.

Не ждать

- Нет хуже, чем ждать и догонять, - гласит пословица.
Как по мне – врет.
Не ждать, - чего быть может хуже. Ну, например, не ждать чьего-то звонка. Проходит день, неделя, месяц, год, два. Если найдется тот, кто спросит, - а чем ты занимался все это время, - можно, конечно, соврать. Сказать: ел, пил, спал. Вот еще в кино сходил два раза, полежал в дурдоме. Переехал.
Но на самом деле, только и делал, что не ждал – целеустремленно, изо всех сил, каждую минуту и секунду - не ждал.
А для чего? Чтобы если, все же, вдруг, раздастся звонок - ответить, – никогда.
Потому что, никогда - это единственное, что должен уметь человек, который не хочет не ждать.
Впрочем, зачем я о невеселом. Лучше расскажу смешную сказку:
Жил был человек. Однажды, в целях самозащиты, он отрастил себе толстую шкуру, а потом превратил ее в несокрушимую броню. Так и плавает теперь где-то в северном ледовитом океане, подрабатывая ледоколом.

Потому что, куда ему, такому крепкому, еще себя деть.

Как в сказке

- Вставай, пойдем, - сказала Элли, натягивая джинсы.
- Куда?! – лениво поинтересовался Железный Дровосек, любуясь ее точеной фигурой.
- К Гудвину. Тебе нужно сердце.
- Зачем?
- А иначе, - ожесточенно борясь с непослушной застежкой бюстгальтера, ответила Элли - иначе, как я смогу тебе его разбить?!

- Налей-ка мне еще сто пятьдесят граммов того чудесного эликсира, - пятью годами позже, бормотал Некогда Железный Дровосек, болезненно морщась и растирая грудину соломенно-непослушной рукой. - А лучше – сразу триста. Тянет.
- Бесполезно, - устало отвечал Добрый Волшебник Гудвин. – Ты пьешь пятый год, иголки в твоей голове давно превратились в отруби. И пока мы не вытащим из тебя сердце обратно…
- Не дам, - упрямо мотал головой Некогда Железный Дровосек. – Ни за что. Никогда. Там – она.

Ох уж эти сказки. Даже самые безнадежные идиоты, вроде Некогда Железного Дровосека, в них получаются абсолютно сказочными - совсем-совсем как в жизни

Большой Король

По пустыне, раскаленной настолько, что даже ее песчинки старались расползтись в разные стороны дабы не обжечься друг о друга, брел человек в полинялой выцветшей гимнастерке, волоча за собой испачканный сажей парашют.
- Как вы все задолбали, - сказал он, подойдя ближе ко мне. – Что ж мне теперь, до скончания времени таскаться с этим парашютом?
- Впрочем, - подумав, невесело улыбнулся он, - бывает и хуже. Вот Сережа Есенин так и ходит с отопительной батареей на шее и вены его похожи на плохо прокрученный фарш. А еще этот опухший сизый язык, свисающий набок.. Страшная это штука – посмертные миры созданные воображением читателя. Все же, писателям надо стараться заканчивать свою жизнь как-то более пристойно.
- Антуан, - осторожно спросил я. – Парашюты – батареи, это все понятно. Ты лучше скажи: зачем ты убил Маленького Принца?
Сент-Экзюпери , а это был именно он, поморщился, будто услышав нечто непристойное. – Ну вот. Опять тот же самый вопрос. И отчего каждый, каждый считает своим долгом его задать?
- А с чего вообще вы решили будто он умер? – чуть помолчав, добавил он. – Жив курилка, не переживай. Я могу идти?
- Нет уж, - придержал его я. – Все же, расскажи, почему ты закончил свою сказку именно так?
И что там теперь с Маленьким Принцем? Как поживает его Роза, что случилось с Лисом?
- Розы, Лисы, - усмехнулся Экзюпери. – Маленькие Принцы, вырастая, всегда становятся Большими Королями. У них появляются совершенно другие заботы. Ну, вот представь, что тот полюбившийся тебе Маленький Принц в данный момент планирует расширение влияния своей звезды на восток? Вводит налоги на грибы, ягоды и котиков,  занимается постройкой системы ПРО? Или организовывает террористический акт, для того, чтоб создать нужные настроения в рядах своих подданных? Скажи: тебе действительно хочется об этом узнать?
- Молчишь, - после продолжительной паузы, дергая будто приросшие к плечам лямки парашюта, констатировал он. – Ну, ты помолчи пока, подумай, а я пойду. Солнце заходит: ночами здесь бывает чертовски холодно.

На пустыню падала ночь.
- Послушай, - горячился голос уверенный и властный, - я же знаю почему тебя бросили в эту пустыню. Перепиши сказку, расскажи правду и дело с концом. Я понимаю, что ты считаешь себя в ответе за читателя, помню, как сам говорил тебе…Но это не снимает ответственности с тех, кто позволил себя приручить! Сами дураки, сами виноваты, ты-то тут причем?
- Да, все же, из тебя получился отличный Большой Король, - отвечал ему другой голос, тихий и усталый. – Только пусть теперь об этом напишет кто-то другой.

Ремонты

Нужно бы предаться ремонту, но бороться с ленью - лень.
И потом, только за  него возьмешься, сразу Пушкин начинает стенать: ремонта в доме нет, но есть  покой. И воля.
Ах, Александр Сергеевич. Милый. Ну, вот и зачем же вы нам это  все рассказали? Кто же вас просил-то, а?
Хотя, ему можно, он в ремонтах знал толк. Нанял как-то раз бригаду хохлушек, потолки побелить, печь покрасить. Те  пашут: упарятся все, разденутся до исподнего, а он сидит, закатывает глаза, -  ах, говорит, взгляните только, нет, вы только посмотрите какие у той светленькой  шпатели. Мечта поэта.
Втайне от всех женился на ней даже, чтоб есть  готовила, прибиралась.

Он только поест, а она тут как тут – нате, кушайте еще, и  компот, компот не забудьте. И хвать метлу, и давай мести, только пыль столбом.  Пушкин уже разожрался до полутора центнеров, обрюзг, астма у него от пыли, какие  там балы, какие стихи, целыми днями жрет и кашляет, кашляет и жрет. А попробуй  не поешь – плачет, выгнать бы ее – да никак, воспитание не  позволяет.
Пришлось ему нанять какого-то таджика, чтоб ел вместо него и мусорил, а через год ему эта парочка так надоела, что он заявил прямым текстом.
 — Знаете, — сказал, — что. Пусть таджик этот теперь и будет Пушкин. А я устал, уйду я.
А ведь тогда как было, Пушкин сказал, Пушкин сделал.
Ушел.

Впрочем,  что про это говорить, все известно еще из курса школьной истории. Гораздо  интересней иное, а хохлушка, ну та, светленькая, со шпателями, с ней что?
Да  все хорошо с ней, что же еще. Женское счастье – был бы милый рядом, а уж кто он — таджик или Пушкин, какая им , к чорту,  разница.



Или вот Есенин как-то раз  решил сделать дома ремонт.

— А что я буду возиться? - подумал он. - Лучше проверну  какое-нибудь дельце, так, чтоб хватило денег сразу на дом с готовым  ремонтом.
Думал, думал,- о, — говорит,-  есть идея.
И пошел всем рассказывать: тут  одно мероприятие выгодное с алмазными приисками организуется в Нигерии, прибыли  сулит баснословные. Я бы и сам все провернул, но денег не хватает корабль  снарядить. Так что есть шанс заработать: сегодня дашь тыщу, через неделю  приплывет корабль с алмазами, получишь пять.
Со всех собрал, Достоевский – на  что был жадный и недоверчивый, и тот ему дал двадцать тысяч. Но, предупредил: смотри. Не вздумай обмануть, а если вдруг – пеняй на себя.
Ну, естественно,  никакой дом Есенин не купил, все пропил и проиграл, сам в бега, а вкладчикам  телеграфировал: извините, мол, но произошла трагическая случайность. Утонул  корабль, мои соболезнования.

И вот однажды просыпается он, не знаю, не помню,  в одном селе: может в Калуге, а быть может в Рязани, а на его кровати сидит  Чорный Человек. - Слюшай, - говорит, - нехорошо ты все это сделал, да? Мы от  Достоевского, он под нами работает: ты не его обманул, ты нас обманул. Мы тебя  на георгиевские ленточки сейчас резать будем, понимаешь, да?
И тишина, и  вокруг ни души, лишь хрустит под ногами разбитое зеркало.

Или Хэмингуэй. Тот тоже, пока холостой был, соберется обои клеить, потом встанет  как вкопанный. – Человек, говорит он, ни чорта не может один. Вот сделаю криво,  и кто будет виноват? На кого кричать, что нечего было под руку лезть, и смотреть  надо было лучше? И потом, получится даже ровно, а что в том счастья, если тебя  не перестали после пилить, - да когда же ты уже все сделаешь, да есть в этом  доме мужик или нет?
- Нет, теперь уже совершенно нельзя, чтоб человек был  один, - говорил Хэмингуэй.


Даже удивительно, скольких же замечательных, умных людей погубил этот самый ваш ремонт.