Category: напитки

Category was added automatically. Read all entries about "напитки".

Масла кусок

В девяносто шестом году я проходил курс молодого бойца в военном училище.
Кормили нас там, мягко говоря, скудно, этому способствовали карантин, армейские реформы и заведующий столовой - греческий прапорщик Иссиди.
С утра он загонял свои жигули поближе к рабочему месту и весь день трудолюбиво забивал их всякими свертками.
- А вы, товарищ прапорщик, не охренели? - интересовались полуголодные курсанты.
- Семья большая, зарплата маленькая. И вообще - кругом, марш, боец! - отвечал он.

В рамках толерантности, наверное, стоит оговориться. Фамилия прапорщика могла быть любой. Прапорщики вообще не имеют национальности, как завещал Кастанеда: у прапорщика нет ни родины, ни чести, ни достоинства, есть только служба с которой нужно все унести.

Как-то вечером Игорь вскрыл его жигули и приволок оттуда брусок сливочного масла, килограмма на два.
- Ништячок, поедим! - обрадовался взводный.
Взводного откровенно не любили. Он и несколько его товарищей пришли в училище из гвардии, со срочной службы и пытались установить тамошние порядки: деды, духи, черпаки.
Стирать чужие портянки откровенно не хотелось никому, возникали бурные дебаты.
К чести взводного, на утреннем построении он бодро рапортовал, - синяки? Так это я, товарищ капитан, подскользнулся, упал. Встал - голова закружилась, снова упал.
- Как я погляжу, у вас тут просто каток! - возмущался курсовой офицер. - За ночь подскользнулось пятнадцать человек. Во избежание дальнейших несчастных случаев, приказываю: отсыпать территорию летнего лагеря песком. В личное, естественно, время.
- Дедушкам масло жрать не положено- , уперся Игорь. - И вообще - я украл, мне решать с кем делить.
Откуда-то начали подтягиваться гвардейцы. Вокруг Игоря скучковались местные.
Я числился дневальным по роте. Согласно инструкциям следовало бы поднять тревогу и вызывать караул, но какие там инструкции, когда непонятно, наши бьют или наших бьют.


***

Допонтовывались девяностые. Отчисленный вместе со мной Игорь подался к бандитам и собирал дань с таксистов. Фортуна улыбнулась ему во всю металлокерамику: в таксистах оказался уволенный прапорщик.
Кажется, за право стоять на площадке, таксисты платили по сто баксов с носа: бывший прапорщик платил двести.
- Русский греку - брат на века. Греция подарила нам Сократа и Аристотеля, диалектику и софистику, - говорил Игорь. - А что подарил нам прапорщик Иссиди? А он у нас масло спиздил. Во имя торжества исторической справедливости - с тебя две сотни.

Локальный русско-греческий конфликт на этом себя, увы, не исчерпал.
Скучали с ним как-то по безденежью в баре, за бутылкой водки.
О, наш любимый бар, как скудны были его убранства, какая живая и непосредственная атмосфера царила там.
У нас был открыт почти неограниченный кредит. Хозяйка инструктировал барменов, - этим - можешь давать в долг. Это честные ребята: как наворуют денег, так обязательно отдадут.

Зашли несколько смуглых мужчин. Присели к скучающим в поисках халявы девицам.
- Вот, - сказал Игорь. - Ознакомься: это родственники прапорщика. Ведут себя неподобающим образом, нарушают порядок покоя и кадрят наших баб.
- Не заводись, - говорю. - Мое природное миролюбие подсказывает: их тупо больше. Задавят. Да и вообще - к чему?
- Конечно ни к чему, - согласился он. - Ты прав, совершенно ни к чему.

После драки приехал его бандитский профсоюз.
- Игорь, - сказал Мастер. - Это же коммерсанты, они нам платят за безопасность, а вы их бьете. Нет, не то, чтоб я был резко против, но - зачем?
- А затем, - сказал Игорь, - что в России должны жить мы - Славяне.
И злобно прищурился всем своим треугольным, совершенно калмыцким лицом.
- С тобой понятно, - сказал Мастер. - Макс?
- Ага, - говорю, дергая себя за чернющую бороду, - Только мы, только Славяне. Высокие, светловолосые и голубоглазые...

Встретились с Игорем лет через двенадцать на нашем районе, в летнем кафе.
Он - верен себе, только вернулся с третьей ходки. На ключицах звезды, наполеоновские планы на четвертую посадку.
Ну и я, что я. Выпить, поговорить. Не виделись давно.
Сидели по пиву. В городе потушили солнце, над столами зажглись фонари. Перешли на водку
- Слушай, - спрашивает он. - А кафе это вроде как греков? Нужно бы с ними этот вопрос обсудить. Тут когда-то детский садик был, я в него ходил. Теперь наливайка - нехорошо...
- Игорь, - говорю. - Двенадцать лет, а ты опять про свое масло.
- Какое, - удивляется, - масло? Что ты вообще хотел мне сказать?
- Действительно, - думаю, - а что я вообще хотел ему сказать?

Валик

И мне вдруг стало невыносимо хорошо. Так бывает, когда через несколько дней после запоя отпускает похмелье и вокруг появляется все. Будто вываливаешься из плотного мешка безумия: вот оно все вокруг есть и было оно всегда, просто не было тебя.

- Вот я чищу зубы, - думалось мне, глядя на свое помятое отражение в зеркале. – А через миллион лет, вполне возможно, археологи откопают мой череп и будут радоваться тому, как хорошо эти зубы сохранились. Они станут смеяться и хлопать друг друга ластами по спине, а позже, на научном заседании, выставив мой череп на стол, станут излагать теорию, что человек был животным водорослеядным.
-Обратите внимание на зубы! – станут кричать они. – Такие зубы служат для тщательного перемалывания травяной, то бишь – водорослевой пищи!

Кто-нибудь из аудитории крикнет докладывающему,- вранье это все! - выплывет на сцену и станет горячо доказывать, что люди не были водорослеядными, и вообще.
- Они жили на суше, а не в море, понимаете? – будет горячиться этот кто-нибудь, пока его не повяжет охрана и не выставит вон из здания научного совета, на улицу в открытое море.
Ученый совет, раздраженно ворча в ультразвуковом диапазоне и гневно раздувая жабры…

- Да ты гонишь, брат, - подмигнув, сказало мне отражение.
- Похоже, да, - признался я. – Я - гоню.
- Иди, используй зубы по назначению, - улыбнулось оно. – Не жрал двое суток, пора бы уже.

Три салата, тушеная с мясом картошка, борщ, мороженное.
- Нет, хорошо все-таки быть трезвым, - думал я, поглощая ужин.– Вот - сейчас поем. Потом, к примеру, пойду за соседний столик к тем девочкам, познакомлюсь, влюблюсь – чем черт не шутит. А там, глядишь…
- Привет, - сказал Валик, падая ко мне за стол. – Как жизнь?!
- Только держись, - промычал в ответ я. – А сам как?
- Да нормально все, – сказал Валик. – Цирроз у меня. Месяц осталось, два. Давай выпьем?
У Валика в глазах были тоска и страх неизведанного.
И мне стало невыносимо стыдно за свои салаты, за желание идти к девочкам и за свое радужное настроение. Так же мне стало стыдно за то, что Валик так боится умирать.

- Валик, - хотел сказать ему я. – Не надо бояться. Смерть, она же, ну как тебе объяснить. Она как теплое одеяло зимней ночью, когда на улице минус тридцать, а ты только пришел домой. Она как первый стакан водки утром – вначале ошалеешь и тебе муторно, а потом, чуть погодя - хорошо. Это как вернешься домой, а там на тебя кричат, - ну и где тебя носит?! Вот что ты за человек такой?
А потом обнимут и скажут, - ну я же скучала без тебя, очень.

Я не стал ничего говорить Валику, потому что знал– он не поймет. Мало того, что не поймет, так и в зубы даст, - думалось мне.
Я всегда боялся смотреть на то, как люди боятся умирать. Потому что их страх способен поколебать мою уверенность в том, что в смерти нет ничего страшного, - так понял я, разливая водку по рюмкам.
- Ну, за меня, не чокаясь, - засмеялся Валик.
Дальше начался дурдом: Валик спешил жить: за столом менялись напитки и потасканные девицы,он бил кого-то по морде, а потом сам появился со свернутым носом и закапал кровью весь стол.


- Алло, Макс. Валик умер, слышишь, - доносился из трубки растерянный голос Андрея. – В пятницу похороны, приезжай. Ты представляешь, я с ним разговаривал по телефону в четыре утра, а в пять мне уже позвонили и сказали, что он умер. Вот прямо только что был жив и уже его нет ,понимаешь?
- Ты погоди. У него же оставалось время, он сам говорил, - спросонья пытался разобраться я. – Мы виделись с ним, в смысле – пили, буквально пару дней назад.
- Какие пару дней? - удивился Андрей. – Последний месяц он вообще не выходил из больницы, просто – не мог. Ты вообще в себе? Сам там как?

(no subject)

Побывал в калуге.
По моему отъезду туда стояло самое настоящее лето: окна домов были радушно распахнуты навстречу изголодавшейся за девять месяцев зимы мошкаре, а в привычный смог вечно горящего мусорного полигона то и дело врывался непривычно резкий запах только что распустившихся вишен и сирени.
Но, сразу по прибытию, стало совершенно ясно: снег – это красиво и уместно всегда, а полторы недели лета - вполне достаточно для этой страны, и этих странных людей в шортиках и сандаликах, так и не удосужившихся обзавестись привычкой всегда таскать за собой баул с теплыми вещами. 


В срочном порядке разобравшись с ожидавшими меня делами, я совсем уже было околел, но спасся своей начитанностью: если человек замерз, то его следует согревать не снаружи, а оттуда, откуда действительно идет этот бесконечный ужасный холод, то есть – изнутри, - вспомнив эту бессмертную цитату величайшего классика современности, я всерьез задумался, - а точно ли так уж холодно на улице? - и смело вошел в первый попавшийся по дороге бар.
Там было пусто, тихо, пыльно и давно, как и в сотнях других, непонятно зачем открытых по всей стране, питейных заведениях, будто участвующих в тайном конкурсе на самое бесполезное и убыточное предприятие малого бизнеса.
И все оставалось так же уныло и приятно, до той самой поры, пока в залу не вошел человек, и, тщательно убедившись в отсутствии всяких людей, громогласно потребовал всем всего за его счет.

Collapse )

Привет, Морриконе

Мало кто знает, что исчезнувший с полос газет и экранов телевизора Энио Морриконе не только не умер, но бодр, весел и как никогда при делах.
Этого чудесного старика можно встретить абсолютно везде.
В позднее время суток, когда города начинают транслировать тишину, возле любых качелей можно увидеть его сгорбленный силуэт.
Из потрепанного чемодана он достает свои инструменты: метроном, камертон, ну и, естественно, бутылку водки. Потому что, а куда вообще без нее.

Разложив все вокруг себя, и сделав первый глоток, он берется за перекладину качелей, - скрип, - недовольно отзывается та.
- Ага, сейчас, как же, - скрип. - бормочет Морриконе. - Ты у меня запоешь как надо!
И приступает к кропотливому процессу тонкой настройки: там подсыпет песку, тут - подогнет шарнир.
Через три-четыре часа напряженного труда, совершенно обессилевший Морриконе говорит, - нуссс, теперь посмотрим.
И всякая, самая свежая и современная качелина начинает скрежетать мотив "одинокого пастуха", ну, или, в худшем случае, то "однажды в америке" - что тоже неплохо.
И он говорит, - вот и славно, - и быстро собирает инструмент обратно в чемодан, и даже пустую бутылку из под водки никогда не бросит, а всегда забирает с собой.
Ему надо спешить: для настоящего мастера  ночь всегда коротка.