Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Другу Маше

Однажды я чуть было не женился.
И, не надо сарказма: мол, удивили, так удивили.
Никогда такого не было, и вот, опять.
Свежо.
Но, все было не так.
А было вот как: на сто девяносто третьем километре трассы «Дон» меня остановил экипаж дпс.
- Мммм, хмхмхмх, тстстс,шшшшшшш - ваши документы! – бодро представился милиционер.
Высунул ему в окно документы. И - рожу, чтоб сразу исключить вопросы про алкогольное опьянение. Чтоб было видно, - да откуда у нас, змеиное молоко, алкоголь и опьянение: мы и сами еле живы. С такого-то бадуна.
- Откройте, пожалуйста, багажник, - тут же попросил милиционер.
Понятия не имею, быть может, он надеялся, что в багажнике найдется лицо поприятней. Возможно, он просто соскучился по видам на какой-нибудь домкрат или аварийный знак.
И мне пришлось вылезать из-за руля.
Все, как учили: здоровой, несломанной ногой – вперед, а потом, как умел сам – загипсованной - цепляюсь за коврик, и – бабах, прямо в крепкие объятия милиционера.
Причем, со спины.
Ну и, такие, упали. Лежим. Чувствуем новизну момента, друг друга и холодный асфальт.
Елозим, потихоньку, что твоя глубоко, давно семейная пара.
Я – вяло доминирую, предчувствуя скорый переход в пассив и жесткий догги-стайл.
Он – активно помогает.
Из милицейской машины несется его напарник с автоматом и криками: стой, буду стрелять.
- В кого ты, блять, баран, собрался стрелять?! – орет этот, снизу.
- Ты же нас захуяришь обоих! Все нормально, просто сними его с меня!
- Странные у них, однако, представления о нормальности, - подумал я, но- охотно снялся.

Collapse )

Тру ганста

Но есть и хорошие новости: в одном маленьком, но очень современном городе. нас не пустили в гангста-клуб-шашлыки-раки-шиномонтаж-фейерверки-бар.
Типа того, что не прошли фейс-контроль. Дресс, извините, код, да не тот.
Навроде как – мы не в теме.
А спутники мои - мужчины суровые, все родом из девяностых: некоторые даже родились прямо в них.
Смотрели и бригаду, и бумера, и даже лицо со шрамом, а так же реально знали людей, которые знали реальных людей.
И потому тут же начали уточнять: а не проканает ли ак-47у за автомат томпсона? Нет ли у дресскодера какой-нибудь любимой лошади, с почему-то еще неотрезанной головой? И что вы тут ваще, в себя поверили и все бессмертные штоле?
Ну, потому что, дико это все для мужчины обидно. Как, допустим, было бы обидно женщине, если бы ее не пускали в фитнесс-клуб со словами – да вы что, с ума сошли, похудеете – приходите. Вы нам все тренажеры раздавите.

Collapse )

Ева

Пасаны наши скорбят, мол, нонче – не то, что давеча.
Раньше познакомиться, да и обустроить личную жизнь, было проще простого: зашел в палатку за бухлом, забыл зайти в аптеку и вот уже знакомство, кому - с родителями и их обязанностями, кому - с реакций вассермана и антибиотиками широчайшего спектра действия.
И вот тебе уже крепкая, а то и – здоровая семья.

А сейчас у каждого в телефоне стоит по сто пятьсот приложений для знакомств и толку от них нет.
Мотаются постоянно вечерами на свидания в москву, потому что, по месту все уже всех давно знают и знать больше не хотят.
Возвращаются, как правило, недовольными.
- Ну, чего там, - спрашиваешь, - как?
- Попал, - говорят, - на завтрак.
И ты такой, - ооооо, думаешь. Живут же люди, один я – как хрен на блюде.
- Поздравляю, - говоришь, - поздравляю. Завидую.
- Не, - отвечают. – Ты не понял. Не остался, а реально попал на завтрак, обед,полдник и ужин, и все это за час свидания. Жрут, как не в себя, а только отвернись – расталкивают супы из акульих плавников с бланманже по сумкам и карманам.
А потом такие, - ну все, пока, пиши. Хотя, нет, стоп. А КОМПОТ?!
- И мы, - говорят пасаны, - все понимаем. Кризис там, голод в москве и прочие основы российской экономики: госдума – законодательствует, коррупция – дорожает, нефть – дешевеет, стабильность – растет.
Но, чорт подери, должен же кто-то рожать лохов, которые будут за все это платить?

Collapse )

Найти своих

Ох и путаники же были эти великие писатели, если не думать о том, что дело обстоит и того хуже – бывали они порой последние мерзавцы и редкостные подлецы.
Вот, допустим, Сергей наш Донатович Довлатов.
Проснулся как-то раз с бадунища: хлоп-хлоп по карманам, по соседям, по телефону - знакомым, а денег на опохмел нет.
А лютая измена накатывает, руки трясутся, сердце – молотит. Удушье. Паника. Нужно срочно выжрать.
- Надо найти своих. Занять, и успокоиться, - подумал тогда Сергей Донатович.
Ну и записал, конечно, эту фразу к себе в заметки, в айфон. Он в этом плане был вообще жуткий молодец: не ленился, записывал все.

Collapse )

Витька

Позвонил бабушке, узнать, чего она там- как здоровье. Конечно же, все нормально, хоть раз бы она в чем-нибудь призналась, да сейчас не о том,
- Витька, говорит она, -умер.

Витька, это был такой человек, который, я даже не знаю как объяснить. Вот детство, совсем детство, этот наш богом забытый частный сектор на окраине города. И взрослый угрюмый сильно пьющий мужик возится с пацанами. Ну там как рыбу ловить, как свинтить бомбу, да так, чтоб не оторвало руки, как лазать по деревьям, заколачивать гвозди, вырубить противника в драке, так, чтоб не встал или так, чтоб встал. Что слово- поступок, и по списку далее. В общем, все это был Витька.

Я не знаю. Как-то раз, когда я был уже совсем взрослый и агрессивно настроенный на успех, мы с ним встретились в городе. Я стоял среди сильных мира всего на равных ( ну там главный мент города, главный немент, хозяин банка, пара сильно заезжих комерсов с москвы) и прокачивал права и диктовал железную волю,- мол, все будет так как сказал я.

И все это видят, и все это так круто. Такой триумф-триумф и жизнь удалась, а навстречу идет Витя- самый последний в мире сантехник, в этом своем нелепом по лету ватнике, естественно – грязный и пьяный, а я начинаю того. Ведь сейчас подойдет, начнет здороваться, полезет с разговорами, стыдоба. Витя прошел молча и мимо. Во, думаю, и слава богу. Совсем допился, не узнал. А он спустился на район, постучался к моей бабуле и сказал, - теть Нюр. Макса вашего видел. Стоит такой, забуревший, видать - поднялся, молодец. Не, я не подходил, не стал, зачем его смущать.

Уже сильно потом, когда все прежние жизненные ориентиры и ценности полетели к такой-то матери я долго думал, а чего же я собственно хотел бы от себя по жизни. Быть умным? Богатым? Крутым? Сильным? – так все это уже было. В какой-то момент, вспоминая всякое разное, понял, что хотел бы быть добрым, просто- добрым. Я честно пытался и очень старался, но так и не сумел. А Витька - был, и мог.

Никакого причала здесь нет

Например, мой друг - Писатель-Андрей, одно время работал шеф-редактором газеты. Однажды, под вечер, к нему пришел главный редактор, сказал, - Андрей, в нашем городе свершилась реконструкция вокзала, теперь он целиком и полностью соответствует самым строжайшим европейским нормам.  Вокзал - это лицо города. Необходимо это дело как следует осветить.
- Предлагаю написать статью в духе антропоморфизма, - моментально включился в работу Писатель-Андрей. Например: вот вам  - лицо города, а все остальное - такая жопа...
- Ты пошути, пошути, - говорит главный редактор.  Главное, не забудь упомянуть, что все получилось по-европейски.
Через два дня статья увидела свет.  И там,  где-то в последнем абзаце, лирически сбывалось пожелание главного редактора: "и даже вздыбившийся кое-где, местами потрескавшийся свежеуложенный асфальт выглядит как-то особенно по-европейски".

***

Или вот, допустим, снова - Писатель-Андрей. Он говорит, - значит, как всякие стыдные истории про меня рассказывать, так нате - любуйтесь все, а как про себя, так фигушки.
В рамках восстановления исторической справедливости, каюсь и рассказываю. . Однажды я подарил одной воображаемой девочке свою воображаемую собаку. Но весь стыд даже не в этом, а в том, что она ее взяла.
Кстати, к вопросу о воображаемости всякого стыда.
Например, тот же Писатель-Андрей любит читать про себя в моем исполнении, и мало того - охотно делится этими историями со своими знакомыми. Я, говорит, потому что у тебя такой какой-то получаюсь. Не стыдно показать.
Как по мне – в этом нет ничего удивительного.
Никто из дорогих мне людей не умеет любить себя: этим всегда приходится заниматься кому-то еще.


***

Кстати, Писатель-Андрей постоянно запрещает мне писать, в связи с моей идеологической незрелостью. Иди, говорит, зрей молча, и без идеологии не возвращайся.
- Писатель, — говорю я. - Я с детства не люблю военных песен. Вот, например, однажды попросили меня написать о Путине. Сулили гонения, репрессии и вечную память с теплым местом в единой россии, ну, то есть, сплошные угрозы. Я написал - и что? Мне даже по морде не дали.
— Ты, — говорит он,- опять все напутал. Совмещать личную корысть с идеологией нельзя ни за что, никак и никогда, кроме тех случаев, когда подфартит такой удобный случай. Тогда - можно. Речь идет о том, что у всех писателей была идеология, ну, как бы, типа основная мысль.
Например у Чехова: все мещане -пидарасы. У Лондона - солнце, воздух и вода - наши лучшие друзья, йохо-хо и бутылка рома. Даже у Венички была идеология о недопустимости существования советской власти, потому что советская власть духовно унижала и душила самосознание граждан отсутствием круглосуточной вино-водочной торговли. А у тебя что?
А  и правда, что у меня?

***
С Писателем-Андреем стало совершенно невозможно разговаривать. О чем бы ни шла речь, об ирригации земель Мертвого Моря, о проблемах сельского хозяйства в Австралии, даже если речь идет просто о бабах, он стоит и улыбается ехидно. А потом, многозначительно подняв брови, говорит, - да глупости это все. Вот когда я жил в москве... Ну, вы же знаете, что я долгое время жил в москве?
И гаснет свет. И меркнут звуки. И все живое, то, которое не успело убежать, уползти или зарыться в грунт на глубину акустической недосягаемости, незамедлительно впадает в инсулиновую кому. Потому что эту историю Писатель - Андрей рассказывает каждый божий день.
Дело обстояло примерно так. Сорокоградусил июль. В парке горького, обложившись томиками набокова и хипстерами, пил чай Писатель-Андрей.
Тут, откуда ни возьмись, появилась официантка и, ни слова не говоря, укрыла его теплым верблюжьим пледом.
Ну и что здесь такого? - удивится досужий читатель. - И в чем прикол? А прикол, досужий читатель, в том, что Писатель - Андрей, как и я, сын земли Серпуховской, где официантки подходят только для того, чтоб вышибить глаз метко брошенными столовыми приборами или отнять пустую пепельницу, заменив ее на другую, полную окурков. Ну или за чаевыми: подкрадется тихонько, даст подносом по башке, оттащит в сторонку и долго, с истовым наслаждением, всеми двадцатью четырьмя сантиметрами титановых шпилек будет радостно прыгать на голове. Потом, конечно же, укроет какой-нибудь дерюжкой или даже запихнет безвольное тело в непрозрачные целлофановые мешки, но это уже, согласитесь, совсем не то, что верблюжий плед.


***


Смерклось. Мы с Писателем возвращались по домам. И тут, - ах, увы, - говорит он. -Тото, у меня такое ощущение, что мы больше не в Канзасе. - Это на что ты намекаешь? - спрашиваю я.
- И снова, и опять я в серпухове, - сетует он. - А москва - цитадель культуры равенства братства, сиротеет без меня. Как с этим жить?
— Вот, например, - говорит он. - Москва, центр. Открытое кафе. Мы ужинаем под уютный гул транспортного коллапса. И вдруг забегает помятого вида мужчина. - Позвольте, - кричит, хвать со стола ножи и убежал. Так вот я к чему: разве в Серпухове, прежде чем украсть ножи и кого-то ими зарезать, спросят - позвольте? Да ни в жизнь. Никогда.


***

Когда под утро, устав щуриться, засыпают близорукие фонари, с речки приходят туманы. На этот раз повезло меньше: благоухая и позвякивая предчувствиями осени, пришел мой друг – Писатель- Андрей.
- Как легко можно заметить, - сказал он, - я совершенно не умею трезвым встречать сезон дождей. Да что я, ты и сам такой же. Ты вот прошлую осень помнишь? А позапрошлую? А три года назад?
Задумался. Сказать, чтоб совсем ничего не помнил – нельзя. Какие-то обрывки напрасно искренних разговоров. Пьяные рожи знакомых лиц. Прокуренные многолюдные помещения.  Изредка, спросонья, чьи-то белые волосы рядом: ладно бы окровавленный скальп, но нет. Вроде- дышит. Наверное – спит.
- Чорт, - думаешь. – Неужели опять она? Нет, не она, другая, - и чего больше в этом – радости или разочарования?
Такое разве забудешь.
В общем, - нет, - отвечаю Писателю. – Не помню.
- Вот и я ничего не помню, - обрадовался он, - правда, здорово было? Да?


***

Вообще, Писатель-Андрей жуткий молодец и натерпелся от меня всякого. Одно время, когда-то очень давно, я донимал его Своим Творчеством.
- Слушай, - небрежно сообщал ему. – Я тут напечатал кое-что, от нечего делать. Изящная получилась вещичка. Почитай на досуге. Выскажи мнение. И бац ему на почту немыслимые тыщи страниц. Он тогда работал редактором в каком-то издательстве, боролся с назойливостью перспектив молодых авторов, и тут еще я…
Но что-то из присылаемого мной явно читал. Отделывался щадящими короткими рецензиями: «есть в этом что-то…» или « ну, да…что-то в этом есть…»
Однажды он все-таки набрался мужества: улетел в Египет, позвонил с гостиничного телефона и измененным до неузнаваемости голосом сказал: «Макс, ты мне друг. И я не знаю, как необидно сказать, что это все полная ерунда ».
Конечно же, я смертельно обиделся. Дружба врозь. Потом подумал : человек, сказавший правду, пусть даже из Египта, достоин уважения. А учитывая явное мое превосходство в мышечной массе, так вдвойне.
Впрочем, вернулся он с повинной головой.
- Извини, - сказал. – Устал. Акклиматизация, нервы. Экология. Долги. Есть у тебя одна вещица, так вот, если ее полностью переписать – то будет хорошо.

Денебы куриный хвост

По утру приходил молодой человек. Вернее, как молодой, скорее - нестарый.
Чем отличается одно от другого, что за избыточные уточнения, - ну, молодой, это, наверное, когда речь идет исключительно за невеликий возраст. А нестарый, когда возраст вроде и есть, но ощущения его у человека - нет.
Потому что, такой он - свежий. Видно, что тщательно выбрит. Что одевался - не как, допустим, я: так, что тут у меня валяется на виду, да, собственно, все у меня тут валяется на нем, вот и отлично, это вроде на туловище, это на ноги, вперед и с песней: что ни день - то короче к могиле наш путь.
А у этого все в тон, в цвет, в масть и чин по козырю.
То есть - не все равно. На работу идет.
- Здравствуйте! - восклицает задорно. - Служба газового хозяйства: как у вас работают вытяжки? Жалобы есть?
- А у меня есть вытяжки? - зачем-то удивился я.
И человек потух. И человек как-то весь ссутулился и растерял задор, и сразу стало наглядно понятно, чем отличается нестарый от молодого.
- Распишитесь вот здесь, - горестно сказал он.

Collapse )

(no subject)

Кстати, о непонимании.

Я вот не понимаю, читаешь там одного, другого, третьего – многие время от времени поднимают вой о родителях. Мол, как же так – я уже весь из себя такой взрослый, а они все меня третируют. Дают советы. Ругают. Учат жить.

Хотя, лукавлю, конечно – я и сам не сирота, потому не понимаю ситуацию лишь отчасти.

Вот, например, недавно подвозил папеньку.

Сел он в машину и первым делом сообщил, что дико рад тому, что ничего не меняется. Как орали у меня в семнадцать лет всякие немузыкальные, антироссийские негры, так и орут. Как не умел я правильно включать передачи – так и не умею. Как носился, словно идиот, так и ношусь.

Ну и как бы абсолютно плевать, что личный мой пробег давно завалил за миллион километров; можно смело выбросить все старые кубки за победы в драг-рейсинге, стрит-рейсинге и дрифте; порвать все сертификаты спецшкол вождения. Да и полное отсутствие штрафов за последние лет семь, по причине откровенно пенсионерской манеры вождения – тоже ни разу не аргумент. И, кстати, это, блять, не какие-то там левые негры, а все тот же старый добрый мертвый Тупак Шакур!


А почему не аргумент? Да потому, что я не аргументирую, а оставляю это все при себе.

- Нет, ничего не меняется, - с досадой бурчит папенька.

- Да, ничего не меняется, - внутри себя радостно киваю я. – Папенька бурчит, - слава богу - ничего не изменилось.

Можно, конечно, задаться вопросом, - а чему ты, собственно, Макс, так радуешься?

Collapse )

Диалектика порток

Хотя, с другой стороны, проснулся я тут как-то ночью от мысли, что могу проснуться, вспомнив, что у меня закончились сигареты.

Восхитился, конечно, такой затейливости работы мозгового устройства, призванного невыносимо облегчать бытие, а не поступать вот так.

Но, понял, что ничего поменять нельзя — надо смиряться.

- Вот, - думаю, - сейчас надену клетчатые шорты по голень, выйду в них за сигаретами и смирюсь.

- А в чем смирение? - уточняю сам у себя.

- А смирение, бестолочь, в дырке, - снисхожу с ответом. - В маленькой, незаметной дырке по шву.

- Так ночь, никто же не увидит!

- Так я же увижу!

Ну и давай уточняться с терминологией: вот осознанная необходимость идти за сигаретами, это - понятно, это - свобода.

Вот дырка в портках - это совокупность атомарных фактов.

А свобода совокупности атомарных фактов, в данном контексте, это будет что?

Полюбуйтесь-ка, бляди, как я смиряюсь?

Экая дрянь и чепуха.

- Ну, послушай, - говорю себе я. - Ладно ты - просто простой деклассированный элемент, с сомнительными зачаточными представлениями о нравственности этике и морали.

Давай обратимся к общепризнанными авторитетам. Вот, допустим, Достоевский или Толстой.

Как бы поступили они?

- А они, - отвечаю себе, - вообще поступили бы как угодно, потому что как раз являлись разносчиками этой самой нравственности. А когда ты занят разносом всеобщей нравственности, то тебе совершенно нет никакого дела - дырка там у тебя на портках или ты и вовсе ходишь без порток.

Collapse )

Корни

В годы моей беззаботной юности у меня был деловой партнер - Леша. Работали якобы в туристическом бизнесе, занимаясь окололегальной эмиграцией. Тихие денежные радости преумножались отсутствием соответствующей статьи уголовного кодекса.
Излюбленных бизнес стратегий у моего партнера было две.

Допустим, появлялись клиенты на американское гражданство.
- Слушай, Леш, - спрашивал у него я. – Так и так. Есть люди – готовы отдать за услугу деньги. Мы можем им помочь? Вроде – никак?
- Можем, не можем… Главное – взять задаток, - говорил он.
Или, к примеру, откуда-то возникал миллион-другой желающих дешево эмигрировать в Европу индусов.
- Пограничники зажрались… Проверки в ОВИРах… Риски и хлопоты, а прибыли – дрянь. Баксов двести с носа... Нужно подумать, - сомневался я.
- Умножаем двести на миллион. Двести миллионов! Главное - поставить дело на поток! – отвергал всякие сомнения он.
Предвкушая потоки, Леша осваивал задатки. Вино, казино, все на зеро и в два счетчика, шеф.
Возникающие вопросы неотложного возврата денег он решал радикально и свежо.

Как-то раз в аэропорт прибыло два десятка предоплаченных индусов. Денег на встречу, расселение и дальнейшую их переправку уже не было, все ушло на зеро.
Растерялся бы любой, но только не Леша.
Он уехал за ними, вернулся один и чрезвычайно довольным собой.
- Ну? – спрашиваю. – Разрулил?
- А-то! – говорит. – Довез их к станции метро, проводил до кольцевой линии. Собрал паспорта, посадил на круг, сказал: «конечная станция – Гамбург, удачного пути». Они же по-русски ни бум-бум, дикие совсем, крестьяне… Представляешь, приедут ночью в депо, а им там мусора – вэлкам!
- Ну, - говорю, - это ты вообще ловко придумал. Это ты молодец. Кстати, пойду я, на всякий случай поищу себе отдельное помещение, и расскажу всем, что мы с тобой больше не партнеры.

Тем временем, Леша продолжал разгребать задолженности.
В офис к нему пришел поставщик индусов. Следом за ним вошло пятеро бородатых мужчин, с профессиональным выражением отсутствия всякого выражения на лицах.
- Это, - пояснил, - мои афганские друзья по бизнесу. На всякий случай напоминаю: Афганистан, это такая страна, где все и всегда воюют, но мы пришли с миром. За тот фокус с метро ты нам должен семьдесят пять тысяч долларов. Пиши расписку.
- Дада, - ответил Леша, опасливо поглядывая на афганских бизнесменов. – Уже пишу.
Он взял лист бумаги, задумался и быстро-быстро что-то написал.
- Итак, - сказал он. – Слушайте. Я, такой-то, такой-то, обязуюсь вернуть такому-то взятые у него для подкупа пограничников аэропорта Шереметьево -2 и сотрудников посольства Англии деньги в размере… Число, подпись. Ну, что, берем расписку и в суд?
Поставщик перевел содержание расписки своим партнерам. Они встали, не попрощавшись, вышли из офиса.
Воодушевившись, Леша объединил две основные бизнес стратегии: взятие задатков было окончательно поставлено на поток.


Однажды он задолжал очередному клиенут приличную сумму денег. Как обычно, взял задаток и...
- Марик, - ну, ты понимаешь... - плакался ему при встрече. - Досадная накладка обстоятельств.
- Понимаю. Так когда отдашь?
- Например - через неделю.
- Хорошо, - соглашался Марик. - Заеду через неделю, да.
Через неделю досадная накладка обстоятельств обрастала деталями трагических случайностей. И тому подобное и далее так.

- Послушай, Леша, - сказал Марик, приехав в четвертый раз. - Я тут подумал, тебе офис в центре снимать дорого, да. Переезжай ко мне, для начала - на проспект Мира, а там посмотрим. Денег я с тебя брать не стану, нет. Сэкономишь на аренде, быстрее отдашь.
- Но...
- Нет, не но. Деньги были не мои, а земляков. Представь себе: приезжают мои земляки, спрашивают: Марик, где наши деньги? Я им говорю, - нет денег, братья, произошла досадная накладка. Им становится грустно, мне становится грустно. Так вот, когда это случится - я хочу, чтоб ты разделил с нами эту грусть.

Марик был атипичным дагестанцем. Он был могуч, тучен и величественен в войне, где резкость его характера билась с ленью излишеств тела.
Бизнес Марика, казалось, заключался в том, что он целыми днями сидел в подвальном помещении своего офиса и принимал гостей. Лилось вино, рассыпались фрукты, хмуро курсировали вызванные с соседней забегаловки официантки.
- Леша, - кричал он, - хватит работать. Кушать тоже нужно. Приходи к нам.
Переехавший Леша покорно плелся за стол.
-Познакомьтесь, - говорил Марик гостям. - Это наш друг Леша. У нас с ним финансовые затруднения, но он очень старается их исправить. Другой на моем месте бы подумал, что его обманули, а я - верю. Леша очень умный и понимает, что меня обманывать нельзя.

Несколько раз, заезжая к Леше, я тоже попадал в тревожную атмосферу радушия и гостеприимства.
Как-то засиделись до, - ну, все, еще по одной и точно хорош.
- Макс, - спросил Марик. - Ты, случайно, не наш? Внешность такая у тебя, манеры, да.
- Возможно, у меня есть корни, - говорю.
- Это хорошо, это очень хорошо. А вот если бы я был армянин, ты бы тоже так ответил, да?
- Вероятно, - говорю, - да.
- Значит, ты еврей.
- Марик, ну ты же понимаешь. Возможно, у меня есть корни...
- Понимаю, - сказал он. - Это хорошо, когда у человека есть корни. Стоит крепче, вырвать сложней, да.

Выпили о корнях, поговорили за них. Рассказывая про свой родной аул, про то, как хрустально-ледяные речки упорно пронзают твердейшую толщу гор, Марик чуть не пустил слезу.
Закурили, глядя в оранжевое московское небо, обругали пробку на проспекте мира. Ах, если бы не эти проклятые московские пробки, то и пить бы не стали, нет, ни за что: сразу бы разъехались по домам.
- Скучаешь по родине, Марик?- спрашиваю. - Давно не был?
- Да вообще никогда не был. Тут я родился, всю жизнь в москве...

Леша потихоньку возвращал долг. Пару раз в офис приходили другие его разгневанные клиенты или профессионально спокойные их представители.
С представителями общался Марик, он пояснял, - слушай меня сюда, он сейчас занят, он мне отдает, да? Отдаст мне, отдаст потом тебе. Наверное. А пока -пока.

В одно прекрасное утро Марик пришел в офис, имея вид слегка озадаченный и недоуменный.
- Леша? - спросил он. - Я тут посчитал: мы с тобой в расчете. Уже недели три, зачем ты все еще здесь?
- Ну, я подумал... Всем же хорошо. - ответил Леша. - Почему бы мне не остаться работать тут?