Category: транспорт

Category was added automatically. Read all entries about "транспорт".

Ева

Пасаны наши скорбят, мол, нонче – не то, что давеча.
Раньше познакомиться, да и обустроить личную жизнь, было проще простого: зашел в палатку за бухлом, забыл зайти в аптеку и вот уже знакомство, кому - с родителями и их обязанностями, кому - с реакций вассермана и антибиотиками широчайшего спектра действия.
И вот тебе уже крепкая, а то и – здоровая семья.

А сейчас у каждого в телефоне стоит по сто пятьсот приложений для знакомств и толку от них нет.
Мотаются постоянно вечерами на свидания в москву, потому что, по месту все уже всех давно знают и знать больше не хотят.
Возвращаются, как правило, недовольными.
- Ну, чего там, - спрашиваешь, - как?
- Попал, - говорят, - на завтрак.
И ты такой, - ооооо, думаешь. Живут же люди, один я – как хрен на блюде.
- Поздравляю, - говоришь, - поздравляю. Завидую.
- Не, - отвечают. – Ты не понял. Не остался, а реально попал на завтрак, обед,полдник и ужин, и все это за час свидания. Жрут, как не в себя, а только отвернись – расталкивают супы из акульих плавников с бланманже по сумкам и карманам.
А потом такие, - ну все, пока, пиши. Хотя, нет, стоп. А КОМПОТ?!
- И мы, - говорят пасаны, - все понимаем. Кризис там, голод в москве и прочие основы российской экономики: госдума – законодательствует, коррупция – дорожает, нефть – дешевеет, стабильность – растет.
Но, чорт подери, должен же кто-то рожать лохов, которые будут за все это платить?

Collapse )

Алый Трамвай - 3

Иногда происходит так, что кому-то вроде меня обязательно нужно что-то вроде трамвая. Не как роскошь средства передвижения из одного места в точно такое же другое, но чуть подальше. Так, просто. Покататься, типа. Чтоб все неуклюже лязгало и бренчало, снаружи- железно и сурово , и стеклянно, и тонко - внутри. Чтоб фонари мешали плющить сонное лицо о холодное и темное стекло. Чтоб все вокруг незнакомое и все вокруг такие же, и никому никакого дела ни до кого, а еще больше - никакой видимости этого самого якобы дела. А на любую попытку, - а вот вы знаете… а вот вы понимаете… - можно было бы тыкнуть в лицо для начала билетом: видите здесь напечатано цифр и букв? так отвалите. Неинтересно, ненужно, имею право - за все уплочено. И, непременно, должен падать такой нечастый снежок, чтоб если выйти на какой-нибудь остановке посреди пустыря и ночи - так остались следы, и какое-то еще время было видно, - вот, кто-то ехал. Кто-то вышел. Кто-то ушел. Ну, это если кому-нибудь вдруг случится необходимость увидеть.

Я подарю тебе дорогу

Весь день выбирался из деревни. Там, казалось бы, дел: вышел из дома, да и попер вилять по бетонным плитам, проклиная чортова мебиуса, невесть каким образом очутившегося в Калужской губернии на высокой должности проектировщика деревенских дорог.  Но, нет. Разве можно так просто. Понятно же, что нужно срезать километраж через поле. Вышел в него,  а оно насквозь русское: идти – так не перейдешь, засеять – так переведут из категории земель сельхозназначения под индивидуальное жилищное строительство и будут до конца дней мотать нервы в администрации, застроить – так посадят всех ответственных лиц, снова обзовут землей сельхозназначения и примутся сносить незаконные постройки. Такие, в общем, открываются бессмысленно-величественные просторы, что сколько ни пей – все мало. Только упасть в них заплаканным лицом и жадными ноздрями тянуть в себя родную землю.

Пришлось идти обходом через овраг, где замерли два засевших по самые московские номера джипа и умученный попытками их вытащить трактор, и нет ни единой живой души, только лишь слышно, как где-то в лесу воют на бледный огрызок луны печальные бобры, да волки, хрустя волевыми челюстям, строят плотины, чтоб если не затопить и не смыть разом весь этот сюр , так хотя бы сплавиться из него бурным потоком в далекое Каспийское море.

Исплутав поля и овраги, выбрался к автобусной остановке, присел рядом с сорокалетним таджикским мальчиком – Сашей и принялся гадать на расписании: придет автобус или надо идти обратно?
И тут, чу.  К таджикскому мальчику Саше подкрадывается безымянная цыганская девушка, хотя, всем известно, что никаких цыганских девушек не бывает, потому что биоритмы у них совершенно другие: до восьми лет все цыганские женщины бегают и просят себе на хлебушек маленькими и худенькими, а только стукнуло девять, так все, вот и детство прошло, словно и не бывало – обрюзгшие грузные тетки требуют на хлебушек уже для своих бесчисленных детей.
И вот она начинает рассказывать таджикскому мальчику, что было, что будет и чем успокоится сердце.
Неумело слегка, но с искупающим неумелость задором: и про то, что – вижу, ждет она тебя, вижу – дождется, и вообще все будет очень хорошо, только дай немножко денежек, мне много не надо, вот сколько есть – столько и отдай, мне хватит,  вполне.
А таджикский мальчик Саша, как ни странно, за год проживания  в деревне русскому языку обучился весьма условно. Знает лишь и умеет различить самое важное: когда , например, его зовут – бежит прочь, ну и всякое такое, без особых культурных излишеств. И он, от всей этой своей неспособности к языку Пушкина, сидит себе вполне довольный. Улыбается. Мол, ты давай, ты говори.
И она говорит, а автобуса все нет и нет. И небо трассирует густыми росчерками снега; разбрасывая грязную ледяную кашу несутся грузовики и легковые автомобили; промчалась, даже не замедлив ход, битком набитая маршрутка системы газель, а он улыбается и кивает ей головой в ответ и возникает такое тревожное чувство, что если немедленно не вмешаться, то до войны, до дома или, хотя бы, до куда-нибудь, мне не добраться никогда: вот он - конец всех времен и всех дорог, где цыганская девочка всегда будет рассказывать таджикскому мальчику про его грядущую долгую счастливую жизнь.
- Девушка, - окликаю ее, пытаясь выдраться из заколдованного этого момента.  – Он не понимает по-русски.
- Да знаю я, - блеснув белозубой улыбкой, отвечает она.